Новости } Командировка на малую речку

Населенный пункт, в котором я должен был находиться, состоял из полутора десятков деревенских домиков и больших загонов для скота. Здесь, в далекие 60-е, располагалась заготконтора, где мне предстояло с бригадой принимать скот от местных колхозов и частных лиц, а продукцию попутными машинами отправлять в Иркутск.Теперь, слушая по телевизору сводку погоды, не устаю удивляться, когда узнаю, что в Иркутске зимой ноль или минус два градуса по Цельсию. Никак не укладывается это у меня в голове.

При этом почему-то всегда вспоминаю малолюдный иркутский центральный рынок, где на обитых жестью прилавках можно было найти только две вещи: кедровые орешки россыпью и в шишках и коровье молоко на сосновых палочках. Молоко перед продажей разливали в мерные посудины, замораживали, предварительно вставив чистую сосновую или кедровую палочку. После, окунув неглубоко на короткое время емкость в горячую воду и придерживая за вмерзшую палочку, отделяли застывшее молоко от посудины, и продукт был готов на продажу. Часто приходилось наблюдать, как купленное на рынке молоко иркутяне носили в авоськах. Вот и мучаюсь теперь глупым вопросом, как же сейчас зимой иркутяне обходятся без постоянных морозов? Наверное, пьют разведенный порошок наравне с москвичами.

Но вернемся на Малую речку. Поселок расположен в довольно широкой пойме и называется Малореченский. По правому берегу речушки близко к долине подходят невысокие покрытые тайгой горы, пересеченные падями и падушками. Самая ближняя горушка Хожуй с большой лысиной на вершине. Рано утром, когда долина еще подернута редким туманом, на залысины Хожуя выходят покормиться косули. Их хорошо видно в прозрачном морозном воздухе.
— А как бы на них поохотиться? — спросил как-то я попутчика, директора заготконторы. — Очень просто, — отвечает тот. — Погоди, в воскресенье сходим. Я и ребят соберу. Лошадей возьмем. — Лошадей-то зачем? — недоумеваю я. — Пригодятся, — ответил мой собеседник.

НА НОМЕРАХ
Дождались воскресенья, и к этому времени мороз полегчал. На открытом воздухе было не более тридцати градусов, что это против сорока-сорока пяти, «жаривших» всю неделю, мне показалось оттепелью.
Для декабря и здешних мест это была обычная погода. Тишина и чистота воздуха были потрясающими. Дым из труб поднимался белыми свечами и растворялся бесследно в прозрачном воздухе долины. На охоту собрались нас восемь человек, причем трое были без ружей, но на подседланных конях. Тронулись в сторону Хожуя в устье большой пади, которая шла мимо подошвы горы. Трое конников лесной дорогой направились подниматься в гору с противоположной стороны. Пройдя вершину Хожуя, мы свернули по небольшой падушки вправо и пошли вверх, отсекая вершину горы. Оседлали хребет, расставили пять номеров. Верховые начали загон, поднимаясь с противоположной стороны, зычно покрикивая и постукивая палками по стволам. Ехали не торопясь, шагом по неглубокому снегу. Мой номер был возле вершины, заросшей кустами, редкими молодыми сосенками и отдельно стоящими крупными деревьями. Раздался треск слева от меня, и пять косуль быстро промчались мимо соседнего номера. Ударил запоздалый дуплет, звери растаяли как привидение — и наступила тишина. Буквально через минуту опять слева, но ближе ко мне летели как на крыльях все дымчато-серые, словно подернутые изморозью с машущими в такт бега ослепительно белыми салфетками, две крупных косули. Я оторопел от увиденного чуда, но длилось это одно мгновение. Вскинув курковую тулку, стреляю дуплетом. После второго выстрела задняя косуля, сломавшись в прыжке, падает в снег. Первая благополучно исчезает. Вскоре собрались стрелки и подъехали загонщики. «Смотри, смотри», — говорил дед из наших стрелков, показывая на мою косулю. «Норки в крови, значит, еще будет фарт». «Что за норки?» — не понял я. Оказалось, что дед так называл ноздри косули. Он бодренько достал нож, вспорол брюшину и отрезал кусок дымящейся на морозе печенки и с аппетитом начал поедать, измазав при этом кровью бороду и усы. «Не хочешь попробовать?» — предложил он мне. Но я замотал головой и отказался. «Не боись, — засмеялся дед, — на пирожки Таиске еще добудем».
Дальше охота пошла своим чередом. Командовал охотой директор. Он сказал, чтобы верховые спустились вниз в большую падь, проехали мимо первую маленькую падушку и погнали бы следующую снизу вверх. Мы остались на хребте, а потом по малоснежью двинулись вдоль, перешли вершину ближней пади и полукружьем встали на номера в вершине следующей. Все это было сделано без большого напряжения и с минимальной затратой времени. Директор мне объяснил, что мы пошумели на ближней падушке и теперь будем гонять коз каждый раз через маленькую падь снизу вверх. Косули от шума в первую очередь стремятся уйти вверх по склону, почти никогда не бегут вниз и редко уходят в сторону поперек пади. На этих постулатах и основана охота на косуль загоном в сибирских плоскогорьях с падями. Стою на номере в центре полукружья. В редколесье издалека заметил неспешно идущую в загоне косулю. Она никуда не свернула и после моего выстрела упала под согнутую березу. Опять загон через падушку таким же манером. В этот раз повеселились стрелки. Из шести коз положили трех. Меня звери обошли, и я остался без выстрела. Вот и последний загон, поскольку было уже два часа дня и охоту решили кончать. Стою на номере последним. От шума конников две косули толкутся передо мной метрах в пятидесяти и не хотят выходить из кустов. Я их хорошо вижу, но стрелять далеко и ненадежно. Картечь в моих патронах 16 калибра четыре в ряд, и на таком расстоянии она завязнет в кустах. Загонщики приближаются. Самая крупная косуля делает с пяток прыжков в мою сторону и замирает на месте. Бью из ствола с цилиндрической сверловкой, и косуля падает. Вторая как солнечный зайчик исчезает за кустами, в которых застревает картечь второго выстрела. Косуля ушла поперек пади, и путь ее отмечался отмашками белой салфетки. Подъехали конные загонщики. Мою косулю выпотрошили, потом накинули петлю на шею и конец привязали к лошадиному хвосту. Остальные косули, спущенные таким же образом раньше на дно большой пади, дожидались дальнейшей транспортировки домой. Навязав по две туши к лошадиным хвостам, мы налегке под уклон тронулись в путь. До дома было всего ничего, не больше двух километров. Дома я прикинул на весах самую крупную тушку косули. Полувыпотрошенная самка весила почти два пуда.
Под конец охоты я спохватился и спросил директора:
— Как же быть с лицензиями?
— Ну вот, сразу видно, что ты не сибиряк. Да председатель общества охотников мой приятель. Поеду в понедельник в район, сколько надо этих бумажек, столько и привезу. Готовь деньги по трояку за козу. Кстати, четыре бумажки у меня где-то в столе в конторе валяются.
Вот так разрешались такие проблемы в сибирской глубинке полвека назад.

ОШИБКИ МОЛОДОСТИ
Через две недели под Новый год мы охотились вновь все тем же порядком. Но больше «гоняли» тайгу слева от большой пади. Все было так же, и добыли мы опять еще шесть косуль. Запомнился лишь один случай. Стою на номере и вижу, что косуля прорвалась через стрелковую линию и уходит наискось под уклон. В редком крупном сосняке без подседа ее видно было далеко. Я сорвался с номера и рванул ей наперерез. Обут я был в чесанки и одет в легкий полушубок. Чесанки, валянные из чистой овечьей шерсти, легкие и теплые, сидели на ноге как толстые чулки. В ту пору мне было чуть больше двадцати лет, и по скорости бега я мало уступал косуле. Слету бью дуплетом, и коза летит через голову под уклон. Никаких замечаний за свое своевольство и нарушение порядка я не получил: стрелял, добыл — и это главное, остальное — пустяки. А надо было бы дать хотя бы хороший подзатыльник. Добычу мы делили очень просто. Каждому по козе, а кому не достался трофей, получал свою долю в первую очередь в следующий раз. И никаких споров по этому поводу ни разу не было.
Через месяц я вернулся на Малую речку, чтобы рассчитаться с наемными рабочими. Из Усть-Уды, куда прилетел на самолете, до заготконторы добрался на попутке и заночевал у директора. Утром пошел в контору и слышу, как будто кто-то за мной идет и шипит. Оглядываюсь — никого. Иду дальше, и опять кто-то шипит. И тут только понял, что звуки исходят от моего дыхания. Я выдыхаю теплый влажный воздух, он мгновенно кристаллизуется, и с шорохом льдинки падают на землю. На градуснике, прибитом на столбе возле конторы, крашеный спирт замер на отметке минус 56 градусов по Цельсию. Алое солнце в морозном тумане медленно поднялось над долиной Малой речки и, чуть не задевая сопки, словно замерло над горизонтом. Стояла оглушительная тишина и безветрие. Снег звонко скрипел под ногами. Дышать было тяжело, и неведомая сила сдавливала ребра.

СИБИРСКИЙ ХАРАКТЕР
Не дожидаясь попуток, я тронул пешком в Усть-Уду. Вещей у меня не было. Одет я был легко и тепло и на ходу не боялся замерзнуть. На прощанье взглянул на лысину Хожуя. Там как ни в чем не бывало бродил табунок косуль. Часа через два пути меня нагнал бортовой «ЗИЛ». Я поднял руку, и шофер тормознул. «Куда?» — спросил он. «В Усть-Уду». «Садись». И опять мне попался кондовый сибиряк. Боковые окна кабины были открыты полностью. Печь в машине не работала. В кабине стоял жестокий холод, усугубляемый едким ветерком. Шофер был в полушубке, одетым на ковбойку. Руль он держал голыми руками. Но никаких признаков страдания от холода я у этого отчаюги не заметил. Он весело крутил баранку, давил на педаль газа серым валенком, гнал машину сквозь арктический холод да при этом перебрасывался со мной шуточками и анекдотами. К вечеру мы были в Усть-Уде, где я переночевал и утром благополучно улетел в Иркутск.
И опять мучает мысль, как же теперь сибиряки обходятся без таких морозов?